ВОСПОМИНАНИЯ. ЗАМЕТКИ

Другие работы

ВЛАДИМИР ГЕРОНТЬЕВИЧ ЭПОВ. ТАК УЖ СЛУЧИЛОСЬ...
(из рассказов пожилого человека)

Не первый вечер мы сидим с ним рядом и неторопливо беседуем. Вернее, он рассказывает, а я больше слушаю. Так нам удобнее: он уже плохо слышит, а мне интересно больше услышать от него.

Он знал меня ещё ребёнком. Я знал о его существовании с раннего детства: по рассказам матери, по фотографиям – и сохранившимся с «до войны», и приходившим позднее с письмами из далекого, загадочного Улан-Батора.

Но взрослым я встретился с ним впервые, когда ему уже перевалило за семьдесят. С тех пор мы изредка встречаемся и заново узнаем друг друга. Внес он в мою жизнь какие-то новые ощущения, задел струны, молчавшие в глубине души. Сейчас моему собеседнику под девяносто, но память о молодости, как это бывает, совсем свежа. А молодость его пришлась на бурное время – начало нашего двадцатого века.

Кем он был в молодости? Крестьянским парнем, родившимся в глухой забайкальской деревушке Шартыкей. Иннокентием записали, а ребята звали Кехой, Кенькой. Бравым парнем был, общительным, даже озорным, водился с такими же. Их «шуточки» над односельчанами были не всегда безобидными- таков уж был стиль того времени. Но пришло другое время, и жизнь бросила его в водоворот событий, закружила и понесла. Куда? По пути с кем?

«Интересно у меня с бароном Унгерном получилось, небось слыхал про такого?», - начал он свой рассказ в первую нашу встречу, после того, как мы немного признакомились. С тех пор при каждой нашей встрече я слушаю этот рассказ снова и снова, узнаю новые детали, стараюсь запомнить и постепенно созревает решение: надо записать!

«Служили мы в то время действительную. Был я артиллеристом. Когда призывался, едва было не попал в царскую гвардию. На комиссии чуть «первый номер» не дали, да подвела походка: ногу смолоду повредил топором, вот она и косолапит у меня немного. «Второй номер» - матросы - не требовались. Дали «третий» - в артиллерию, значит. Был на германском фронте в шестнадцатом году.»

Говорит он негромко, с ироническим оттенком по отношению к себе как «деревенщине», порой не ведающей, что говорит, но чувствуется, доволен тем, что не оплошал в той или иной ситуации. Иногда он прерывает свой рассказ коротким смешком удивления: или событиями, ставшими потом историческими, или интересными совпадениями, или своими поступками, которых не ожидал от себя.

«Так уж вышло, что дали мне и земляку моему отпуск. Перед самой революцией побывали в Питере. А в 1918 году попали в Москву. Полдня возле Сухаревой башни на толчке прокрутились, да сколько добирались до нее! Стоит она еще? Ты в Москве часто бываешь». «Нет, – говорю, – снесли, но теперь пишут в газетах, что зря». – «Жаль, пусть бы стояла».

«Добрались мы до дому, хоть и непростое это было дело. Отдохнули, погуляли. Возвращаться на фронт, понятно, смысла нет. А на душе неспокойно, трусим попросту. На руках просроченные отпускные документы. Власть – не поймешь какая, проверят – расстрелять могут за дезертирство. Короче, подались мы в Верхнеудинск, предъявили военным властям свои документы добровольно, надеясь на поблажку, и вскоре оказались с другом закадычным Андрюхой в белом войске на станции Манчжурия.

Одели нас во все английское: шинелки, ботинки, белье. Вооружили как полагается. А потом пешим ходом две роты двинулись на Нерчинск. Двинулись-то не сразу. А место это – станция Манчжурия – веселое было: кабачки, заведения всякие. Прогуляли мы и английские ботинки, и белье. И потопали на Нерчинск в ичигах.

Еще до того, как двинулись, смекнули мы с Андрюхой, что не в то войско попали. Я грамотней других был, листовки иногда почитывал, солдаты слушали. Одну листовку машинально в карман положил и забыл. А потом чуть не пропал из-за нее. Стыдно сказать, напробовались мы по лавчонкам китайского ханшина, и заснул я в сквере на травке. Ну и угодил в каталажку вместе с босяками. Проспался, вспомнил про листовку – в пот бросило! Начал требовать, чтоб передали меня военным властям. Нельзя, дескать, мне в гражданской тюрьме сидеть. Согласились. Смотрю: несут мою карманную поклажу, вынутую при аресте. Завернуто все в бумажку. Взял, развернул потихоньку – листовка! Значит, не обратили внимания, грамотеи. Спасен я! Появились наши ребята из роты, увели в расположение. Выручили, стало быть. В общем, как-то незаметно сложился возле меня кружок, «актив», как говорится. Видимо, то же самое было и в соседней роте. Когда подходили к Нерчинску, было уже решено между нами: придем в леса – подадимся к партизанам».

Мне трудно передать все оттенки его речи. Она сохранила своеобразие забайкальского, точнее джидинского диалекта, но в значительной мере «подправлена» общением с интеллигентными людьми: его сослуживцами, спутниками, пассажирами. За долгие годы, проведенные за баранкой автомобиля, исколесил он вдоль и поперек степи и долины Монголии. Это уже другие времена, другие впечатления моего собеседника, о которых я тоже многое услышал. Но вернемся к прерванному рассказу.

«Пока то да сё, дело к зиме подошло. Ближе к Нерчинску было уже холодно. Разместились мы по избам. При любом удобном случае по соседним деревням шастали по двое-трое, контакт с партизанами искали. Но они осторожные были, не выходили на нас. А то, что они есть в этих краях, мы знали точно: еще по дороге в Нерчинск они ловко отбили несколько наших подвод, отставших малость. Офицера одного убили.

И тут случилось со мной большая неприятность. В который уж раз шли мы из деревни в деревню, и была вроде надежда встретиться с ними наконец, с партизанами –то. Да вот случайность, не заметил я, как ичиг мой распоролся. Снег в него стал набиваться, чувствую, пальцы заныли. Ныли-ныли и перестали. Ну, думаю, все отморозил ногу! В какой-то избе снял ичиг - беда! Нашли подводу и – в Нерчинск меня, в больницу. Пролежал долго. А Андрюха, друг мой закадычный, рассказывает: «Было! Все было на мази, Кенька! Но тебя нету, и я не решился». Говорю ему: «Если бы решился ты, меня б расстреляли!»

А в соседней роте все очень плохо вышло. Видать, кто-то проболтался. В общем, роту разогнали, пропала она – как не было. Вожаков наверняка расстреляли. Ну, а нам в один прекрасный момент- команда «выходи строиться без вещей и оружия!». Подозрительно мне стало – не пришел ли и наш час? Жутковато, прямо сказать.

Офицер перед строем с полчаса что-то балаболил - ничего понять толком не можем. Куда он гнет? Отпустили нас, наконец. С души отлегло. А когда в свою избу пришли, все поняли: оружия нет, вещи разбросаны. Разоружили нас, попросту. И обыскали, да по счастью ничего не нашли. Ну а потом безоружными, пешком – обратно на станцию Манчжурию. Там погрузили нас в товарные вагоны. Долго везли куда-то. Наконец, остановка, слышим голоса, команды. Отпирают вагоны. Смотрим: солнце, голая степь кругом.

Построили нас вдоль путей, стоим шеренгой – весь эшелон. Появился офицер с сопровождением. Идет вдоль шеренги, глазами сверлит каждого – душу наизнанку выворачивает! Прошел туда- обратно и говорит: «Вы понимаете куда попали? Вы попали к барону Унгерну! Ему нужно войско, и вы будете ему служить. А если зашевелитесь опять – вон ваша участь!» И показывает пальцем за спину. А там, в сторонке от путей виселица виднеется, а на ней трое… сушатся!»

Этот эпизод с виселицей, со словечком этим – «сушатся» – рассказался у него еще тогда, в Улан-Баторе в первый мой приезд. Потом, в неоднократных пересказах, он ни разу не повторил его, хотя старики часто, вспоминая что-нибудь примечательное из своей жизни, описывают события, слово в слово повторяя однажды найденную фразу. Но мне это «сушатся» врезалось в память потому, что оно стремительно придвинуло ко мне вплотную то тревожное время, ярко высветило далеко неординарную ситуацию в жизни не книжного героя, а близкого мне живого человека. Что же дальше?

«Станция Даурия это была. Братва - «актив» мой – ко мне: так, мол и так, что делать будем, Кеха? С бароном нам совсем не по нутру. Наслышаны, что за птица. Бежать надо!

Не знаю почему, но к этому времени за мной старшинство закрепилось. Боязно, конечно. Попадешься - расстрела не миновать, и не одному себе. Но решать больше некому. Нет, говорю, сейчас бежать нельзя. Следят, да и некуда просто - степь голая кругом. Вечно тут барон стоять не будет, не для того войско собирает. Двинемся ближе к лесам, там и решать будем.

У барона Унгерна, между прочим, солдатами нас не называли. Мы были «войско». Вместо роты – «сотня» (а в «сотне» нас 213 человек) Коней дали добрых. Через какое-то время (проверяли, видать) вооружили основательно. Ближе к лету, как и ждал я, двинулись. Пошли в сторону Акши. Пришли в лесные места. Где-то здесь, слыхали мы, партизанский отряд Лебедева обитается. Надежда на побег снова пробудилась. Стали опять рыскать по окрестностям. Однажды наткнулись на мужика. В лесу, без лишних глаз, давай его выспрашивать, в какой стороне Лебедев ходит со своим отрядом. Крутит, язви его, не хочет говорить – знает, что мы из баронова «войска». Еле убедили мы его, что бежать хотим, а дороги не знаем. Ну, в общем, показал он нам распадок, по которому на перевал нужно выйти. За перевалом - река Онон. «Дойдете до переправы, а там и партизанские места». «Андрюха, – другу своему говорю, – Запоминай лучше, чтоб ночью не спутать!». Больше терять время было нечего. Вечером даю команду: в два часа ночи уходим. Только чтоб тихо – ни звякнуть, ни стукнуть.

Часов-то ни у кого не было! Но собрались дружно, в назначенном месте – на лугу возле коней. Караульный при конях свой был, предупрежденный тоже: в кучке их держал, не дал разбрестись по луговине. С вечера небо было морочным. Хорошо, думаю, скрытно уйдем. А к двум часам такая лунища вывалила! Но пока все нормально, деревня спит. Оглядел я свою «команду» – бог ты мой! Думал, бежать буду с теми, кого знал хорошо, с кем сговаривался, а собралась вся «сотня»! Страшновато стало опять, но что делать? Назад ходу нету. В общем, 213 человек, 250 винтовок и почти столько же лошадей (офицерских тоже прихватили с собой) – вот такая недостача случилась у барона Унгерна!

Андрюха мой – впереди, ведет «войско» по дороге, как мужик тот рассказывал. Я поглядываю, нет ли погони. Решили: в случае чего воевать не будем, по тайге разбежимся, потому что командовать толком некому. Из меня какой командир? Но все обошлось, к рассвету мы уже на перевале были. Больше суток голодными отмахали в седлах. Сухую крупу жевали. Ближе к реке скомандовал я «отдыхать», а сам с двумя ребятами вперед пошел, поразведать обстановку.

Еще из-за деревьев вижу: на той стороне паром стоит. По берегу ходит партизан – красную повязку хорошо видно. Лохматый весь – одежда рваная на нем. Кричу: «Паром давай!». Встрепенулся он: «Кто такие?» – «Перебежчики! От барона Унгерна». – «Сколько вас?» – спрашивает. Хотя хорошо видно, что трое нас на берегу. Видать стреляный воробей. – «Двести тринадцать человек!» - «Ого! Надо доложить командиру!» И побежал, кликнул кого-то второго. Тот, видать, на коня, и слышим: только топоток пошел. Минут через пятнадцать появился на берегу сам Лебедев с небольшой «свитой». К этому времени и моя «сотня» вывалила.

Поговорили мы немного через реку. Получили команду «складывай оружие». Потом переправились постепенно на их берег. Давай толковать, что дальше делать. «Бери, говорим, нас в свой отряд». – «Куда в отряд?! Сидим на крестьянской шее, оборвались все!» – «Так за трофеем надо идти, на барона Унгерна!» – «Куда тут пойдешь? Уперлись в границу – дальше нам ходу нет. Отправляйтесь-ка на Хилок, там кавалерийская бригада стоит».

Большинство перебежчиков в этой бригаде и остались, а я не согласился. Артиллерист я, говорю. Как хочешь, отвечают, а вообще-то в ДВР (был такой «буфер») твой год уже демобилизован, так что, хочешь служить, поезжай в Иркутск, в РСФСР. Человек семь нас уехало. В Иркутске дослужили до демобилизации. Собрались домой, а тут призыв такой вышел: «Бывший красноармеец – помоги в борьбе с разрухой». Остались, помогли. Много тут интересного тоже было, как-нибудь расскажу.

Наконец-то двинулись домой, все с другом Андреем на пару! От станции Мысовой, через перевал пешком шли к Гусиному озеру. Устали до крайности. К вечеру к пастуху-буряту зашли. Он пригляделся к нам и толкует: «Барон Унгерн занял Гусиное озеро. Разъезд придет – попадетесь у меня. Пропадете!» Вот тебе и раз! Опять! Бежали, бежали от него и чуть в лапы к нему не угодили! Пришлось возвращаться на несколько километров назад. В лесу у костра пристроились и … заснули. Спали так крепко, что бери нас голыми руками. Утром вскочили, будто не было ночи. Остерегаясь, пошли дальше. Деревня по дороге оказалась чистой. Рассказали нам, что барон был, да вчера ушел. Вышли на него с разных сторон «красные кубанцы» и отряд Щетинкина, да увернулся он: хитер был. А «кубанцы» и Щетинкин чуть было не постреляли друг друга, пока разобрались что к чему.

Ушел, видать, Унгерн в монгольские степи. Где «кубанцы», где Щетинкин – неизвестно. Дальше прошли мы благополучно. Через какое-то время шум пошел по деревне: «Унгерн! Барона Унгерна везут!» Выбежал я на тракт. Так вот ты какой «приятель» мой! Сидит на подводе – злой, усталый, в защитного цвета «дэле» на монгольский лад. Попался, голубчик!

Вот так у меня с бароном Унгерном получилось. Между прочим, усы у него были пушистые, не хуже, чем у Буденного. В кино не так снимали».

Действительно, был он свидетелем съемок фильма «Исход», в степи под Улан-Батором. Неравнодушным свидетелем, понятно. Пристроился возле постановщика и попытался что-то про Унгерна втолковать. В ответ услышал: «Отойди, старик! Не мешай».

Много событий было в его долгой жизни. Смекалистый, умелый, выучился он на шофера, овладел фотографией еще в 1920-х годах и почти пятьдесят лет отдал этим двум занятиям: работе и увлечению.

Начинал на санитарном «форде»: возил по Монголии известного русского доктора с противочумной станции. Потом были все марки советских грузовиков, автобусы, «Победы», «Волги» – работал в штате советского посольства, а перед выходом на пенсию – торгпредства СССР в МНР. Была большая семья, да теперь со многими уже разлучила судьба. На склоне лет во мне, племяннике, нашел он благодарного слушателя, и теперь как будто заново переживал минувшее.

Снова допоздна затянулась наша беседа. Я проездом в Иркутске (здесь, после многих лет работы на территории МНР, живет теперь мой герой). У меня скоро поезд, я встаю и смотрю на часы: хочешь не хочешь, а пора прервать разговор.

Вот употребил я слово «герой» и чувствую, что может оно звучит иронически. Может быть, геройства тут особого нет, если сопоставить его судьбу с лавиной событий тех лет и яркими факелами судеб, светящих нам сквозь годы. Но мне дорог его рассказ тем, что в нём я вижу то далекое бурное время не через скрупулёзную лупу исследователя (и я намеренно не привожу ни дат, ни детальной географии событий), а через простую призму понятий и ощущений крестьянского парня, выбиравшего дорогу в жизни по нравственным маякам, унаследованным от предков, с верной поправкой на новые времена.

Записано по рассказам Яковлева Иннокентия Кирьяновича (1898-1992) в 1985 году.

Другие работы