ЛИТЕРАТУРА ОБ ЭПОВЫХ

Другие работы

И. ПОДОРОЖАНСКИЙ

ФЕЛЬДШЕР ЭПОВ

ОГИЗ Читинское областное издательство, 1947

ИВАН ЕФЕРЬЕВИЧ ЭПОВ
кандидат в депутаты Долгокычинского сельского Совета

На склонах показались березы. Сперва это были робкие деревца, искореженные ветрами, по-сиротски ютившиеся в глубоких падях. Чем дальше на север, тем смелее поднимали они свои кудлатые головы. В 90 километрах от Оловянной на подмогу березам пришли ели и сосны. Начались леса.
Там, на рубеже степи и тайги, в сыроватой низине расположилось село Долгокыча. Версты на две растянулись его избы. От дома до дома тесовые заборы. Зелеными лоскутами спускаются к воде огороды.
Чуть на отлете, на самом краю села, у подножья заросшей сосняком горы, стоит большой дом с крытой верандой. Дом почти новый. Свежая окраска на стенах и крыше. Перед ним несколько рослых тополей покачиваются на ветру. Под молодыми акациями на белых скамейках двое в серых халатах играют в шашки.
- Вот это и есть больница, - говорит мой провожатый, паренек лет двенадцати. - А Иван Еферьевич живет вон там, через улку.
На веранду вышла девушка в белом халате.
- Вам кого? Если на прием - с четырех часов.
- Мне бы повидать Ивана Еферьевича.
- Он в отпуску. Уехал. Но паренек шепчет:
- Врет она. Не уехал. Сегодня утром у нас в школе был - делал осмотр. Собирался на курорт, но не уехал. Врет!
Однако девушка не обманывала - фельдшер Эпов и верно уехал. Только недалеко - на поле. Захватил санитарную сумку, запрег больничную лошадь и поехал по полевым станам.
- Может к ночи вернется, - сказала девушка. - Если время есть - обождите...
Три раза закипел и остывал самовар в доме Эпова. С пастбища пригнали коров. За сопками погасли последние отсветы заката. Зажглись лампы в домах. Над Долгокычей опустилась ночь...
- Верно, остался там. Теперь уже не приедет. Поздно, - сказала хозяйка;
Я сидел в кресле. Стареньком, изношенном кресле-качалке. Рядом стояли такие же старые венские стулья. Грубый крепкий стол, покрытый вязаной скатертью. Лоскутная дорожка под ногами. На постели - непременные думки в кружевных наволочках. Ветхий комод. Фотографии на стене. Вот он с женой. Должно быть, лет двадцать тому назад снимались - лица еще молоды. Вот еще одна фотография. Три парня. У каждого - отцовские черты. Самая характерная - рост. Даже по снимку чувствуется - высокие детины. Это сыновья фельдшера Эпова...
На тумбочке книги. Больше всего медицинских. Подшивка "Медицинского работника". Сверху совсем новенькая в бордовом переплете с золотым тиснением "Иосиф Виссарионович Сталин. Краткая биография".
Звонко тикают ходики на кухне. Только они и будят тишину этого уютного дома.
Неожиданно, по каменистой дороге, что поднимается в гору к дому, затарахтела телега, донеслись обрывки разговора, сердитое "тпр-ру!" И, привычно наклонив голову, чтоб не удариться о притолоку, вошел огромный человек в ватнике, с кнутом в руках. Это был Эпов. За ним вошли еще двое. Эпов отрывисто говорил:
- Значит, завтра с утра - на овес. Сараев не возражает, дает косилку. А ты - за грязью. Бочка почти пустая. Вернешься - на картошку. Пора копать. Мобилизуешь тут весь народ, санитарок тоже... Понятно?
- Приехал! - говорит хозяйка. - С утра не ел.
Она побежала к печи, загремела ухватом. Минут через пять хозяин сидел за столом. Ел размеренно, не выказывая голода, должно быть донимавшего его не первый час. Так привыкли молчаливые забайкальцы.
Доесть ему не дали - вбежала девушка, та самая, что говорила днем: "Если на прием - с четырех".
- Иван Еферьевич, Евдокия рожает!
- Ну и хорошо. И без меня родит. Сама принимай. Школу кончила, а сюда бежишь.
По голосу кажется - сварлив фельдшер, не пойдет сейчас в больницу. А он уже в сенях и только слышно:
- Отучу я вас ходить ко мне по пустякам...
- Ну, все. Теперь утром придет, - говорит хозяйка. - Не дала девка поесть! Вы ложитесь. Утро скоро...

***

По старым, хоженым местам вела Ивана Эпова гражданская война. В семнадцатом году послали его в штаб Лазо. В Борзе, в прокуренном вагоне, получил задание от начальника штаба.
- Госпиталь организуем. Надо кое-какое имущество получить.
В Даурию вернулся с тридцатью сменами постельного белья, с ящиком инструментов и врачом. Первый отрядный госпиталь на Даурском фронте. Лазо хвалил...
Потом Мациевская, Соктуй, Александровский Завод. Неубранные виселицы. Окоченевшие трупы. Дома без хозяев. Хозяева без домов. Пустые хлева. Бои, кровь...
Долго гуляла война по забайкальским сопкам и падям. Долго гоняла она Ивана Эпова по путанным своим следам. Не одну пару сапог истоптал. Наступил февраль 1922 года. Под Волочаевкой еще гремели бои, но туда не послали.
- Приказом Главсанупра Дальневосточной республики демобилизованы из армии. Понятно? Оформляйте документы.
- Домой! - говорили бойцы. И в голосах их была радость. Домой... Слово-то какое хорошее! А где он - дом Ивана Эпова? Где жена, где трое сыновей? Может быть, и нет у него вовсе ни семьи, ни дома... В восемнадцатом увез жену и детей в тайгу, спрятал на зимовье от карателей, да так и не смог хоть раз наведаться. Потом дошел слух - побывали там семеновцы...
Но тосковать не дали. Новый враг шел на Забайкалье, у него было короткое имя - сыпняк.
- Срочно отправляйтесь в распоряжение Нерчинска-Завадского ревкома - на бой с сыпняком, - сказали Эпову.
Поехал; В дороге повстречал старого казака.
- Никак Иван Эпов? Баба-то твоя в Заргол воротилась! Все живы.
Ох, и погонял фельдшер коня, когда ехал в Заргол!
Три дня и три ночи пробыл Эпов дома. Качал ребят на коленях, целовал нестриженые головы. От них узнал, как однажды под вечер пришли к зимовью семеновцы, как смертным боем били они дядю Филиппа, уцепившегося худыми руками за коня. Не отдавал. Так и помер с недоуздком в руках.
- Филиппова семья осталась. Тетка Марья сказала - некуда на старости лет плестись, он помер и я тут помру. Ее тоже били. Мамка уговаривала - не пошла с нами. А мы тут уже второй год. Про тебя у всех солдатов спрашивали. Говорят - не знаем, наверно убили, многих поубивали. В Зарголе-то только тридцать пять человек осталось вместе с ребятишками...
На четвертый день жена испуганно спросила:
- Куда ты, Ваня? Неужто опять...
- Теперь не надолго. Скоро вместе будем!

***

Не всякому чабану пришлось столько кочевать, сколько фельдшеру Ивану Еферьевичу Эпову. Не было села на сто верст вокруг Нерчинского Завода, где бы не знали его. Эповский бас рокотал на заседаниях сельревкомов. Он добивался срочной постройки бань. Он ездил с обозом из трех передвижных дезинфекционных камер. Три медработника, ездившие с ним, осипли, доказывая, что все, до последней тряпки, надо тащить в камеру - на выжарку. Они дрались с вошью, с сыпняком. Полтора месяца длился бой, и команда Эпова одержала победу - эпидемия прекратилась.
До апреля 1924 года заведывал уездной аптекой. Жена радовалась: слава богу, все вместе, спокойней. Но вдруг вызвали в Сретенск.
- Поедете в Бырку. Надо организовать там медпункт.
Открыл. Два года лечил бырхинцев. Жена уже стала успокаиваться - осели. Снова вызвали в уездный центр - Сретенск.
- Вы опытный организатор, товарищ Эпов. Езжайте в Калгу. Надо там открыть лечебный пункт.
...Кресло-качалку, венские стулья, узлы - на телегу, семья - на другую. Поехали! За спиной возня. Старший - Геннадий - сталкивает с телега Владимира. Меньшой - Андрейка - притих. Не трогают и ладно.
- Цыц, вы! Или места мало? - окрикнула мать.
Поглядел на них и увидел совсем новое. Грех сказать худое - любил детей. Правда, держал в строгости, как самого когда-то держали, но любил! Другой раз придет усталый. И на участке работы хватало, а тут еще надо в сельпо ревизию провести, (куда бы ни приехал - обязательно выберут в ревизионную комиссию. Фигура что-ли ревизорская?), или прибежит парнишка из сельсовета:
- Иван Еферьевич, на заседание!
Одним словом, идет домой, и, кажется, только бы на постель скорей, выспаться. А придет, увидит их - троих своих сынов, и как рукой снимет усталость. И радостно станет - растут кровинки родные. Если спят - подойдет к каждому. Посмотрит строго, задумчиво. А на сердце весело: мои хорошие!
Если не легли еще, начнет расспрашивать о ребячьих делах. Те выскажут все, а потом:
- Папа, не устал?
- Нет.
- Тогда расскажи про партизанов. Про Лазо, ладно?
Младшего, Андрейку, на колено. Гена и Володя сядут рядом. И рассказывает, и гладит головы, и нет усталости...
И все-таки новым было то, что увидел он сейчас: растут сыновья! В суете, в повседневных хлопотах убежало это от глаз. Ребята и ребята. Дерутся, иногда бьют стекла, ходят в школу. Ведь уж и Андрейка во втором классе. Словно совсем недавно мать таскала его запеленутого. Тогда ему и года не было, а теперь - девять. Геннадию уже тринадцать. Вон какой долговязый. Надо бы в ШКМ... С этими переездами оставишь ребят без образования...
Жена словно читает мысли:
- Ваня, ты бы поговорил в уезде. Может, переведут тебя туда, где семилетка есть. О детях-то подумай.
Приехали в Калгу, и сразу старшего - Геннадия - отправили в Оловянную, в железнодорожную среднюю школу.
- Как же ты один будешь, Генаша?- спрашивала мать.
Отец ответил за сына:
- Ничего! Когда меня в Петербург отправляли, я ему годок был. И то выучился. Так то было в 1904 году, а нынче двадцать седьмой. Десятый год Советской власти. Понимать надо. Дорога перед ним вон какая - все открыто. Если не дурак, так правильно пойдет. Езжай.
Через год отправили Володю в Читу, в почтово-телеграфное училище. Остался дома один Андрейка - самый младший. Не потому, что его любили больше всех - любовь делили поровну. Просто тоскливо оставаться одним, когда есть трое сыновей. Пусто в обжитом гнезде, когда разлетятся птенцы...
Но обжитого гнезда так и не было. В 1930 вызвали в Борзю. В райздраве старый разговор:
- Иван Еферьевич, есть для вас важное задание...
- Опять организовать фельдшерский пункт?
- Почти угадали. Не фельдшерский, а врачебно-амбулаторный.
- Где?
- В Кайластуе.
Не вытерпел, наконец.
- Что же это такое, товарищи? Мотаюсь, как неприкаянный грешник, Пятый десяток идет - надо учитывать! Потом сын у меня подрастает. Надо в ШКМ. Что я, неуча должен растить? Так по вашему? В Калге нынче открывают школу, а там что?
- Вы не беспокойтесь, не волнуйтесь. Мы сейчас все узнаем, - говорит зав. райздравом. Через пару минут он вернулся. Улыбается.
- Вот видите, Иван Еферьевич! Главное - спокойствие! В Кайластуе тоже открывают среднюю школу. Я же говорил! Между прочим, в Бырке, где вы, помнится, организовали врачебный пункт, тоже открывается школа. Вообще столько школ, столько школ!
Зав. райздравом был человеком порывистым и немножко восторженным.
...Снова пылит дорога. Семья Эповых едет на новое место. Снова заседания сельсовета, наряды на кирпич, на известь, на охру и белила, на инструментарий и халаты. Бой в райздраве за то, чтобы послали к нему, а не в другое место молодого врача. И в поселке Кайластуй вырос светлый дом - врачебно-амбулаторный пункт.

***

Может быть, труд геолога или крылатая профессия летчика романтичнее фельдшерского труда. Может быть, полярного исследователя, затушевавшего на карте белое место, чтут больше, чем сельского лекаря, год за годом стирающего с глухих сел черные следы болезней. Может быть! Правда, трудно решить, чей подвиг больше: геолога, карабкавшегося по суровым скалам и открывшего рудную залежь, или фельдшера, который, скажем, в 1912 году в пограничной забайкальской станице посмел нарушить вековой церковный обряд и сказать:
- Казаки, покойника целовать нельзя! Проходите мимо. Он помер от скарлатины. Кто поцелует - заразится.
- Побойся Бога! - крикнул поп, но Иван не побоялся даже станичного начальства.
Вы скажете: геолог рисковал жизнью, мог сорваться со скалы. Верно. А разве Иван Эпов не рисковал?
В церкви с амвона трижды провозглашали его имя, и над казачьими головами пронеслось: еретик! А ночью пуля пьяного поселкового писаря дзенькнула над ухом Ивана и врезалась в стену.
Разве он не рисковал? Да и не только в тот раз, в те годы. Не только в тифозных избах, не только в бою. Зато ушла оспа из бурятских юрт, не перекинулась на село скарлатина, сгинул тиф. Разве не равно это открытию геолога или бесстрашного полярника?
Ни о чем таком ни разу не раздумывал Иван Еферьевич Эпов. Он не склонен к отвлеченным сравнениям. Правда, чуточку гордился, что его, а не другого посылают открывать новые участки. А когда посылали другого - тоже радовался: одним участком больше.
Но однажды, августовским днем 1935 года, фельдшер Эпов почувствовал себя героем. Это случилось тогда, когда на новенькой светлой избе в Кайластуе он, своими руками, приколотил необычную, небывалую вывеску - "Колхозный родильный дом".
Кто прожил жизнь в дальнем забайкальском селе, тот сердцем поймет, почему дрожала рука у Ивана Еферьевича, когда он забивал костыли для вывески, почему молоток часто скользил мимо широкой шляпки, почему почти все село, несмотря на страдную пору, пришло к избе и слушало взволнованные речи представителя райисполкома и фельдшера Эпова.
Они говорили о культурной революции в селе, и, как на самое яркое доказательство, показывали на этот дом. Они говорили о том, как партия и правительство заботятся о людях, и опять показывали на новый дом. Эпов говорил вторым. Вдруг он умолк. Все думали - кончил. А он оглядел народ и совсем не в тон своей речи, задумчиво сказал:
- Дорогие товарищи! Знаете ли вы, что только в Петербурге и в больших городах были прежде родильные дома? А теперь открываем у нас, в колхозе! В селе! Это понять надо. Гордость-то какая. Наш дом - первый в области. Скоро и в других селах откроют такие. А было время...
И фельдшер рассказал о случае, который произошел с ним в 1915 году в лесном зимовье при дороге.
Метался он по станицам. А станицы метались в тифу. Своего коня нет, чтобы поехать куда важнее. Ездил так: примчит из дальнего села старый бородач:
- Фершал, едем! Баба помирает.
Двое суток погоняют лошадей, доскачут, а следом еще из двух сел летят, вдогонку мужицкие телеги.
- Фершал, едем!
Один тянет на север, другой - на юг. У обоих смерть заглянула в избу. Куда прежде? Кого выбирать?
Однажды ночь захватила в тайге. Увидали свет при дороге - глухое зимовье. Горит церковный огарок. На грязной подстилке молодая женщина. Ни кровинки в лице. Краше в гроб кладут. Рядом ребенок. Запеленут в серую тряпицу. Губы у женщины запеклись, нос острый, - словно покойница, только дышит. Спросил у старухи, зябко поежившейся от ворвавшегося в избу морозного пара:
- Что с ней?
- А тебе что? Кабы фершал был, али повитуха...
- А я и есть фельдшер...
- Врешь...
- Вот тебе крест.
Старуха подошла к роженице, взяла за край одеяла.
- Вот, гляди...
Под одеялом, рядом с женщиной, в бурой сукровице лежал грязный башмак.
- Послед не вышел. Вот я к пуповине ичиг привязала. Него послед подойдет к горлу - задушит... Думала, полегчает Маше. Ан, нет. Первородка она... Мужика на войну угнали, а она - вона помирает.
В первый раз стал Иван Эпов акушером.
- ...Вот как было, товарищи! Старухи все это помнят. А нынче - колхозный родильный дом! Победа это, товарищи! Великая победа.
Пришел домой, выпил на радостях и все рассказывал жене, какой он счастливый сегодня.
Были они дома только вдвоем. Андрейка уже второй год жил в Иркутске - учился в сельскохозяйственном техникуме.
...Говорят, человек с годами "остепеняется", становится хладнокровнее, флегматичнее, что ли. Может и верно, только у фельдшера Эпова годы тут не при чем. Как был он медлителен в движениях лет сорок назад, так и остался. Посмотришь, словно бы ленив человек. И говорит-то размеренно, как будто лекарство дает: в час по чайной ложке. Только в глазах вечно бегает какой-то непоседливый огонек. И с этим огоньком годам ничего не поделать. По нему сразу видно, беспокойный характер у фельдшера.
Открыл в Абагайтуе амбулаторию, открыл родильный дом. Врач есть. "Прием от 4 до 8". Казалось бы, и посидеть можно, откинуться на спинку старой качалки, читать роман позанимательнее и курить... Так нет, не сидится.
- Почему в селе бани нет? Предсельсовета даже опешил.
- Как же нет? Три бани есть.
- Чьи?
- Как чьи? Хозяйские.
- А надо общественную, большую, с дезокамерой. Такое село, а порядочной бани не имеем. Позор.
- Так. Иван Еферьевич. обходились ведь... Не первый год здесь. Сами знаете.
- Знаю, потому и говорю. Небось, всю жизнь без телефона жил. А почему теперь денно и нощно на трубке висишь? То-то, <обходились>. Тракторами пашут, комбайном убирают. Чего не скажешь - "Зачем это? И без них обходились". А хорошая баня, председатель, это тоже вроде комбайна. Это куль-ту-ра!
Эпов еще говорит, а председатель уже прикидывает, как леса достать, кого из плотников пригласить, каким образом выкроить деньжат на стройку. Знает, раз фельдшер начал - своего добьется. Бона как разгорелся огонек в глазах. Лучше уж сразу, а то, неровен час, на собрании обвинит в бюрократизме. Дело, понятно, нужное...
Построили баню. С белым предбанником, с цементированным полом. Рядом - дезокамера.
Хоть бы теперь спокойно посидел фельдшер. Где там! Село растет - надо свою больницу. Тут один сельсовет не справится. Поехал в район - в Борзю. Открытия больницы добился, а вот возвратиться в село не удалось.
- Уж больно у вас непоседливый характер, - сказал заврайздравом, - вы не обижайтесь. Это я не в обиду. Это скорее комплимент, - заторопился он, заметив, что насупились седеющие брови фельдшера. - Нам в райздраве нужен именно такой человек, как вы. С таким, я бы сказал, непоседливым характером, извините. В районе у нас не все гладко на санитарном фронте. А вскрыть иногда трудно. Надо человека решительного. Вот я и хочу... вот мы и решили...
И стал Иван Еферьевич санинспектором. Если прежде его знали только больные да работники исполкомов, то теперь знакомство стало куда шире. Не всегда оно было добрым. Началось с того, что 'Эпов учинил <разгром> в одной из районных хлебопекарен. Пришел с проверкой и увидел: полы прогнили, мокрицы ползают, на пекарях фартуки побурели от грязи.
Зло загорелся огонек в глазах, когда заведующий пекарней решил попотчевать его квасом:
- Выпейте. День жаркий. Наша продукция.
- А сколько грязи в этой вашей продукции?
- Грязь? Да откудова ей взяться? Процеженный.
Пекаря смотрят - что-то будет. И было. Выгнали с работы зава, а пекарню на некоторое время прикрыли. Когда снова запахло свежим хлебом из ее окон, деревянного пола уже не было. По гладкому серому бетону ходили люди в белых фартуках и накрахмаленных колпаках.
Тем временем Эпов воевал уже в другом месте - на руднике Букука. Там дело оказалось серьезнее. Не было лета, чтобы из Букуки не сообщали: опять брюшняк, опять дизентерия. Посылали туда сыворотку, вакцину, делали уколы. А на следующий год снова...
Почему?
Собственно, было известно, что вся беда в речушке, которая ползет через поселок желтоватой змеей. Обступили ее горняцкие домишки, а на задворках, у самого берега - отхожие места. Река жадно вбирала грязь. А потом ту же грязь тащили бабы по избам в ведрах.
Так жили много лет. Привыкли, не замечали. И брюшняк жил рядом.
- Водопровод бы построить! С насосной станцией, с водокачкой! - прожектерствовали в поселковом Совете и рудкоме.
Но на водопровод не было денег я стройматериалов.
Эпов прошел вдоль реки, перешагивая через зловонные канавки и кучи мусора, посмотрел, как прогнали вброд стадо, а чуть ниже, с грязных мостков, водовоз рудничной столовой черпал в бочку мутную жижу. Посмотрел, подумал, сказал под нос: "Дела-а, работенки хватит..." и побрел в поселковый Совет. Там по его просьбе собрали домохозяев. Пришло и рудничное начальство. Горячо спорили о том, как побороть, грязь. Из одного угла кричат:
- Водопровод надо строить! Из другого в ответ:
- Денег ты что ли дашь? Где труб достанем?
Председатель защелкал линейкой по столу.
- Тише, товарищи! Вот у районного санинспектора есть соображения. Давайте, не будем шуметь, дадим высказаться.
Фельдшер высказался. Он не отвергал проекта водопровода. Хорошо, кабы сделали. Он только говорил, что водопровод за месяц не проведешь, а поселок надо оздоровить срочно, этим летом, в эти дни. Он предложил запретить свалку на берегах, он потребовал, чтобы отхожие места были перенесены подальше от берега. Он сказал, наконец, что необходимо запретить пользование водой из речки.
Тут снова началось волнение. Люди кричали, что он ничего не понимает, что дома только потому и стоит у речки, чтобы воду недалеко таскать: нет других водоемов в Букуке. Но кто-то сказал, что он и сам не берет речную воду. Вырыл колодец в огороде - чисто и близко. Кто-то поддакнул: дескать, и я тоже.
Месяц не выезжал Эпов из Букуки. В райздраве забеспокоились - командировали на неделю, а он четвертую не возвращается. Зато, когда приехал, хлопали его по плечу и удивленно говорили:
- Ну и энергии у тебя, Иван Еферьевич. Это только подумать: за месяц перевести весь поселок на колодезную воду, убрать свалку, наладить хлорирование!
На следующий год в Букуке не было ни единого случая брюшного тифа.
Потом снова старая работа <открывателя>. Послали на рудник Абагайтуй организовать врачебно-амбулаторный пункт. Снова собрания, субботники, стройка.
Там во время работы (помогал плотникам) впервые почувствовал, что за плечами пять десятков лет. Что-то приключилось с сердцем. Припадок.
Лежал в комнате со свежевыбеленным потолком. Жена поправляла подушки. Спрашивала:
- Может надо чего? Может грибков? Или валерьянки?
Тоже постарела. Тоже серебро в волосах. На фартуке известка - сама белила комнату. Всю жизнь в хлопотах.
Когда полегчало, он сказал:
- Стар стал. Хватит бегать. Пора к одному месту прибиваться.
Горькое это было признание. Он вспомнил последние двадцать лет. И перед глазами встали переезды, и стройки. Сладкий запах свежей стружки, перепевы пил. Молодость была в этих новых, только что из-под топора, комнатах сельских амбулаторий. Молодость была в самих забайкальских селах. Он помнил их после гражданской войны. Ветхие, ощипанные. Дырявые тесины на крышах. Погосты со свежими крестами. Тиф...
Он видел их теперь, видел, как они молодели, эти села. Клубы. Школы... Вихрастый парень докладывает о международном положении. Потом до утра - песни комсомолок. Первые тракторы на полях. Колхозная жизнь. Ни единой межи на пашнях. Словно стерли с земли морщины.
А он стареет. Я ничего тут не поделаешь.
- Да, мать, хватит кочевать. Не те годы!

***

Ему предложили поехать в Долгокычу - село в 90 километрах от Борзи.
- Жить там хорошо. Колхоз - миллионер. Фельдшерский пункт. Только...
Фельдшер, рассказывавший Эпову о Долгокыче. замялся. Это на его место ехал Иван Еферьевич.
- Понимаете, работать там хлопотно. Народ балованный и председатель во все дела суется... В общем, поедете - увидите. Может, уживетесь... А я не терплю, когда в медицину лезут люди, не имеющие к ней отношения.
- Чем же досадили вам?
- У меня были назначены часы приема - утром и вечером. Все шло хорошо. И вдруг, представляете, вызывают в правление колхоза. Иду. А он мне устраивает сцену: товарищ, говорит, фельдшер, в селе сейчас народу мало, все на поле. Надо бы, говорит, вам съездить туда. Больные есть. Представляете, он мне указывает. Я спокойно отвечаю, что для указаний у меня есть райздрав, а для помощи на поле я и так послал медсестру. Не хватало еще, чтобы я мотался по ихним станам, где нет никаких условий для приема! Тогда он, человек абсолютно не понимающий в медицине, жалуется в райздрав...
- Кто это "он"?
- Председатель колхоза. Сараев Федор Трифонович, или Терентьевич, не помню. Я ведь там всего две недели был...
- Ну, друг, с ним мы уживемся!
- Не думаю. Разве только вас не будут посылать, потому что годы...
- Сам поеду, если не пошлют!
В селе встретили тепло. Немедленно отвели квартиру, отремонтировали. Полы покрашены масляной краской. Но с первых же минут Эпов заметил: колхозники посмеиваются, глядя, как он сгружает свои вещи.
Разгадка пришла в тот же день, когда он с председателем сельсовета обходил просторное здание фельдшерского пункта. На всем лежала печать запустения. Провел пальнем по аптечному шкафу - палец посерел. Под шкафом окурки, пол грязен.
- Вы не удивляйтесь. - говорил председатель,- у нас участок словно проходной двор. За три года шесть фельдшеров сменилось. Каждый гостем себя чувствует. Вот и беспорядок... А вы надолго к нам?
- Я не гость. Я работать приехал.
- Так и те приезжали работать. Но только как гуси: лето поклевали, а осенью - поминай как звали. Поэтому и спрашиваю, чтобы знать, одним словом, чтобы без обмана... Вы извините. Это я по простоте так говорю, - всполошился вдруг предсельсовета. - Только охота нам, чтобы при больнице твердый человек был. А то колхоз первый в районе, а больница завалящая.
Примерно через полгода предсельсовета и предколхоза сидели в доме у Эпова. Пили чай и вели разговор.
- Хозяин ты хороший, Иван Еферьевич. Колхозные деньги, что тебе дали, израсходовал правильно. Амбулатория наша - на первом месте в районе. Это уже в кармане. Только знаешь что: хлопотно возить больных в районную больницу. Нельзя ли нам свою организовать? Так, чтобы все лечение на месте. Как ты думаешь?
Снова пили чай. Хозяйка добавляла меду в узорчатые розетки.
- Что ж, можно бы открыть. Но не разрешат нам. Штат нужен. Сестры, санитарки, акушерка... Где их взять?
- Ты в принципе скажи - осилишь сам такое дело? Знаний-то у тебя хватит?
Впервые с Эповым говорили так: прямо в лоб. Немного обидно стало от слов Сараева. Прямой человек. Ответил ему тоже прямо:
- Справиться справлюсь. Только не разрешат. Скажут, в селе не положено.
На том и разошлись. А Иван Еферьевич. не зная еще, что выйдет из хлопот Сараева, как школьник перед экзаменами засел за книги. Достал из сундучка справочники, учебники и старые издания 1904 года, те самые, по которым учился в Петербурге, и новые, последних лет, и готовился, готовился, готовился.
Жена силком тащила от стола.
- Ваня, светать скоро будет! Часа три спать-то осталось. Ваня, глаза испортишь, читал бы днем.
А он отмахивался.
- Отстань! Днем некогда.
Протирал очки, подправлял фитиль и снова повторял давным-давно известное.
Сараев добился своего, хотя и пришлось для этого съездить в Читу и доказывать в облисполкоме, что такому колхозу, как Долгокычинский, собственная больница по плечу. Построили новое здание под аптеку и амбулаторию. В старом разместился стационар - 10 коек и родильное отделение на 3 места. Эпов составил смету, утвердили без всяких урезок. Отвоевали в Оловянной акушерку, трех сестер. Подобрали санитарок. Новенькие койки покрыли белой эмалью. Перед домом разбили сад и посадили тополя. И вот она, такая как и нынче,- колхозная больница, первая в Забайкалье.

***

...Было воскресенье. Хорошее, светлое, июньское... Утром Эпов поехал по дальним отарам - проведать чабанов. Возвращался поздно. От полей, от дальних луговин, от берез на сопках веет сладким дыханием отходящей ко сну земли. Радовался - вот какие хлеба зреют, урожай будет славный.
Лошадь переступает лениво: весь день шагала по жаре. Навстречу <пикап> из МТС. Посторонился, поехал по самой кромке поля. Поравнявшись с телегой, машина неожиданно остановилась, скрежетнув тормозами.
- Иван Еферьевич, слышали? Кольнуло сердце. Почуял недоброе.
- Чего?
- Война, Иван Еферьевич! С Германией, мать ее...
И все потекло по другому. Дали в больницу врача, и тут же обратно - в армию. Лучших жнецов - в армию.
Прислал телеграмму меньшой - Андрейка - "Еду бить гада тчк. Не опозорю тчк Целую Андрей".
Прислал письмо старший - Геннадий. Этот жил рядом - в Калангуе. Учительствовал. И жена учительница. Трое ребят: внучек и две внучки.
Недели две назад прибежала невестка.
- Папа, Гену ранили под Ржевом. Пишет, что легко. А вдруг врет, успокаивает. Может быть, поехать к нему?
- Куда поедешь? Ополоумела... Такая война, а она...
Новое письмо, бодрое: "Родные мои! Я снова на фронте. Мщу за свои раны:Волжской твердыни не отдадим..." Потом привет и подпись: "Политрук Геннадий Эпов".
И средний на фронте, минометчиком, А сводки тяжелые, тоскливые. Зимой радовались - громят немцев под Москвой. А с весны снова: "...после упорных боев наши войска оставили..."
Ночью жена шьет двухпалые солдатские рукавицы. Весь колхоз собирает подарки на фронт.
Глаза жены покраснели от слез. Днем плакать некогда - в колхозе работы вдоволь. А ночью - кто ей помешает...
А фельдшеру Эпову и ночью не до грусти...
Задумали они с Сараевым большое дело: открыть межколхозный санаторий для детей фронтовиков. Собрали председателей соседних колхозов. Потолковали, выделили 6 коров, баранов, меду, крупы. Отремонтировали просторный дом рядом с больницей, и до конца войны звенели в доме ребячьи голоса.
Тяжело было колхозникам. Пошли недороды, рабочих рук не хватало. Ни на день, ни на час не почувствовала этого сорок пять обитателей санатория, называвших Эпова дедушкой. А он по ночам делил "граммы" с завхозом, чтобы послаще был завтрак, да пожирней обед у солдатских детей.
Потом пришла новая забота. В колхозе от малого до старого - все на учете, все работники. Надо. Война! А у стариков и ревматизм, и ишиас, и прочие грустные веши. Надо лечить. А чем лечить? До войны в Долгокыче делали просто. Ревматик? Получай путевку и езжай в Мацесту. Катарр желудка? Езжай в Дарсун или Кисловодск. Денег на это не жалели. Теперь в Кисловодск не пошлешь - война. На мацестинские грязи - тоже. А лечить надо. И лечить поблизости, чтобы не отнимать у колхоза рабочих рук.
Вспомнили, что в сорока километрах от села есть курорт не хуже Кисловодска - Улан-Булак. Не такой, конечно, комфортабельный, но источник первоклассный. Наскоро застеклили один из домов близ источника и отправили стариков с катаррами и полиартритами. Три недели лечения - и человек снова работает. Недаром буряты говорили:
- В Улан-Булаке - живая вода.
Если бы грязи еще найти вроде мацестинских!
И как в старой сказке: стоило только подумать - и грязи нашлись.
При объезде отар Эпов разговорился со старым чабаном-бурятом.
- Грязь ищешь? - спросил тот. - Какую грязь? Если такую, чтобы от ломоты в костях помогла, такая у нас есть, у нас всё есть. Чего в Забайкалье нет?
- Где?
- Холбон знаешь? От Борзи, однако, два часа на коне. Черная грязь. Отец там лечился. Болен был - сидеть не мог. После Холбона бегать стал, сам на коня вскакивать стал. Ему скоро сто лет будет.
И Сараев вспомнил про холбонские грязи. Эпову даже обидно стало.
- Как это я запамятовал! Ими в Борзинской больнице до войны лечили. Хорошие грязи.
Навели справки. Оказалось, что какой-то ученый лет десять назад даже описал "черные грязи" и доказал, что они не уступают лучшим в мире. Вот какой клад был рядом! Погрузили на телегу бочку. Поехали! По дороге повстречался еще один чабан.
- Куда это, Иван Еферьевич?
- В Холбон. За целебной грязью.
- Зачем так далеко? Ближе есть.
- Где?
- В Кужуртае. Сам лечился. Дед лечился. Ревматизм у меня был:
"Кужуртай вовсе рядом. Как это я раньше не разузнал?"
На следующий день сделал первую апликацию старику Большакову - ревматику. Тот еле ноги передвигал, когда пришел. После пятого сеанса стал ходить, после двенадцатого сказал:
- Ну, Иван Еферьевич, теперь мне хоть снова жениться!
Еще пятерых человек подняла на ноги бурая кужуртайская грязь.
И тогда правление колхоза решило:
Построим грязелечебницу. Стационарную, по всем правилам. С ванной, с котлом для разогрева, с душем.
Так в разгаре войны выросло третье здание при больнице. Иван Еферьевич открыл первую в Забайкалье колхозную грязелечебницу. Потянулся в нее народ со всей округи. Пошла слава о чудодейственной силе долгокычинского лечения...
Гости рассказывали о строительстве. Хвастались, скоростью, с какой выросли на руднике новый многоквартирный дом и больница.
- Наша работа!
Манили Эпова: перебирайтесь к нам, больница первоклассная. Больше всего соблазняли физиотерапевтическим кабинетов. Знали, что Эпов мечтает о нем. А он хвалился богатым урожаем.
- Колхоз соберет центнеров по 20 с га. Не меньше!
Потом пели песни. Фельдшер просил спеть что-нибудь из "Марицы" или из "Корневильских колоколов". Когда был в Петербурге, пристрастился к оперетте. И сейчас от воспоминания глаза поблескивают задором.
Утром Иван Еферьевич снова уезжал в поле.
Остановились у школы. Подозвала пожилая женщина - секретарь партбюро.
- Иван Еферьевич. сегодня в девять партбюро, не забыл?
Во дворе ребята играют. Перемена. Увидели фельдшера, бросили мяч и к нему:
- Дедушка Эпов, здравствуйте!
- Этих-то всех сам принимал! Жаль, что геннадиевых ребят не видали. Гостили они у меня летом. Тоже хорошие внучата...
Простились за селом, на мосту через речушку.
- Еще одно дело забыл сказать, - спохватился Эпов. - Вы слышали, как калангуйские хвастались физиотерапевтическим кабинетом? Соблазняли. Так у нас скоро свой будет. Вон видите, линию тянут.- И он показал на убегающие к Калангую столбы, - к октябрю дадут ток. А аппаратуру достанем! Кое-что уже припас.
- Физиотерапия в селе, за сто верст от железной дороги! Представляете? Сказали бы мне такое в пятнадцатом. Разве поверил бы?
Он уехал, увозя с собой хорошую открытую улыбку, стариковские морщины и совсем молодые глаза. За селом, на сопке виднелась больница, белый дом амбулатории с резным крылечком. Сбоку дымила труба колхозной грязелечебницы.
А этому разве поверили бы тридцать лет тому назад?

Другие работы