ТВОРЧЕСТВО

Другие работы

ИРИСЫ В ТРАВЕ
КСЕНИЯ МИЛЮТИНА


Серия ПЕРВАЯ КНИГА ПОЭТА.
Западно-Сибирское книжное издательство, Новосибирск, 1974


Ксения Милютина (Эпова) родилась в Новосибирске.
В 1955 году окончила Воронежский педагогический институт. Несколько лет проработала экскурсоводом в Пушкинском заповеднике, на Псковщине.
Основной ее профессией стала журналистика. Работала в газете «Вечерний Новосибирск», в одной из газет Сибирского военного округа.
С 1963 года – член Союза журналистов СССР.


Маме моей, Милютиной Нине Александровне, посвящаю.


ЗЕМЛЯНИЧНАЯ ПОЛЯНА

* * *

Под вязом высокого роста
Тесовый, чуть выцветший дом.
И рваные, хриплые гнезда
Над диким, заросшим прудом.

И пруд в иван-чае и пленке,
И в желтых купавах тугих.
И тусклые ульи-долбленки
В соломенных крышах сухих.

А там, за картофельным полем,
Лощина, где сырости дух,-
В зеленых сердечках трифоли
И черных тарелках свинух.

И травка с лежащей лесиной.
И рыжие шишки на пне.
А травку ту в детстве гусиной
Мы звали, как помнится мне...

Пройду мимо скошенной бани.
В глухую траву окунусь.
И на земляничной поляне
О камешек детства споткнусь.

* * *

Запах теплого хлеба,
Уголечек в плите.
Да беззвездное небо,
Да стога в темноте.

Слабый дым над кострищем,
Звук сухой камыша.
Лодка движется, днищем
О кувшинки шурша.

Видно гнезда, где цапля
Грубо ветки свила.
Видно: светится капля,
Оскользаясь с весла.

Низкий берег Аксая
Да трава на волне.
Да купава сырая
Так чиста на корме.

* * *

Груды зелени, говор казачий
И на пристани влажной корье
Вспоминаю я с нежностью зрячей.
Точно детство читаю твое,

Где лукавый мальчишка станичный,
Как подсолнухи, весь золотой,
Умывается чистой, криничной,
Чуть соленой, степною водой.

Не проспавши минуточки лишней,
Подымаешься в самую рань -
И глядишь, как за черною вишней
На веревочке вянет тарань.

Взяв грузила из крепкой свинчатки,
Заторопишься к мутной волне.
И хрустящие, с глянцем, початки
Мать оставит тебе в казане.

И такая ребячья свобода
Меж баркасов, уключин, бахчей!
Тянет сладким дымком с огорода.
Где печурка из трех кирпичей.

А потом у плетня, у обрыва,
Где бурьяном кончается сад,
Обстрекавшись, ломаешь крапиву
Перекладывать мокрых щурят.

Кочета залетают на крышу,
На телеге солома шуршит,
И лиман, то кровавый, то рыжий.
Точно шашка в осоке, лежит.

АЗОВ

1.
Пряным зноем исходят привозы.
Тяжек мед. Но, всему вопреки,
Так тонки виноградные лозы.
А глаза и темны и горьки.

И горчишь ты, прощальное слово.
И полынные ветры в крови...
Всем ветрам начинаться - с Азова,
Всем слезам начинаться - с любви.

Все - утрата. А, может, защита?
Дни легки, а печали малы.
И восходит на белые плиты
Острый запах коры и смолы.

2.
Зачем вы мне видитесь снова,
В далеком своем далеке.
Лиловые тени Азова
И сети на мокром песке?

Рыбачий костер ли виною,
Смоленая ль лодка, корье,
Что пахнет морскою волною
Веселое имя твое?
В усмешке моей и заплачке

С годами ты даже видней.
Ты, что ли, у старой казачки
Спросил приворотных корней?
Быть вместе бы только на свете.

А там - хоть сума и тюрьма!
И выйдет, что это - до смерти,
А как - не заметишь сама...

3.
Этот режущий блеск ракушечный -
Жарким утром спасенья нет.
Беспощадный, слепой, игрушечный
И ненужный готов билет.

Вот и все. И разлука грянула.
Блеск дощаника на волне...
Запах южного рынка пряного
До отчаянья горек мне.

Ни с обетами, ни с победами -
Соль азовская на руке.
И слепят меня птицы белые
На скрипучем сухом песке.

И горит, и скрипит уверенно
Солнца белое колесо.
Слюдяной, жестяной, размеренный
Беспощадно блестит Азов.

Я бреду, тяжело и медленно.
Запах моря, сырых досок...
Очень рано. Безлюдно. Ветрено,
Ослепительно бел песок.

4.
Проступают, белеют мели,
Нескончаемо солоны.
Твои волосы погрубели
От воды, от морской волны.

Проступают дома и сети,
Их нещадно песок занес.
Прибивается к нам в соседи
Сиротливый и добрый пес.

Я шучу, и в прибой ступаю,
И жалею, и глажу пса.
Проступает она, пустая,
Черным-черная полоса...

Как остаться на суше этой,
Где твой легкий заветрит след?
Как, скажи мне, прожить без света
Долгим-долгие сотни лет?

Море, море, зачем мелеешь
И смываешь прибрежный злак?
Пожалеешь ведь, пожалеешь!
Утешаются вечно так:

* * *

Принимаю день и вечер,
Бормотанье тихой печи
В доме около реки,
И на скатерти суровой
Лепесток огня багровый.
Книгу, хлеб и васильки,

На заре туман протяжный
Плыл, как белый голубь важный,
Над высокою травой.
В огородах смыло маки.
Мост, деревня и овраги
Укрывались с головой.

За часовней, за домами
Кони двигались в тумане.
Лето двигалось к концу...
И на луг, росой пронзенный.
И легко и потрясенно
Я ступила - как к венцу!

* * *

Какие я помню минуты!
Травой зарастающий пал.
В березовой роще продутой
Обломного ливня обвал.

Прозрачный, стихающий, мерный
По каждому листику плеск.
И желтое поле люцерны.
И радуга, павшая в лес.
И кипенно-белые лужи.

И мокрый сарай над бугром.
За реку, все дальше и глуше. У
шел прогромыхивать гром.

Ручьи по песку заскользили.
Слегка почернела река
С кувшинками твердыми в иле.
Посмотришь: и в ней - облака!

ВОСПОМИНАНИЕ

Серьезный и немолодой,
Один, ни с кем не молвя слова,
Он, этот дяденька седой,
Стоял у пункта призывного.

И были то ли велики,
А то ли пригнаны неловко
На нем шинель и сапоги,
Войны неброская обновка.

Кого война оберегла?
Кому веселое досталось?
И на лицо его легла
Печаль, забота и усталость.

И, от земли вершок всего,
Глазели взросло и сурово
Ребята дома одного,
Соседи пункта призывного.

Но мы еще не брали в толк,
Походных маршей слыша пенье,
Что здесь терпение - как долг
И долг - огромный, как терпенье.

Мы хлопотали, как могли:
Собрав на плюшевой подушке,
Солдату молча принесли
Свои нехитрые игрушки.

Но улыбнулся он сверх сил,
Взглянул и ласково и горько,
И лишь махорки попросил...
А где у нас была махорка?

И, жгучей жалости полны,
В хвосте колонн давясь от пыли,
Мы до неведомой войны
Того солдата проводили.

ДАЛЕКОЕ

Шура встала рано-рано.
Шура пела на заре,
Шура мыла-мыла рамы...
Это - в детском букваре.

Было темным одеялом
Занавешено окно.
Было старым, было малым
Хлеба триста грамм дано.

В доме пусто, зябко было.
Но, застывшая, в пальто,
Гордо печку я топила,
Будто взрослая,- а что?

И оттаивала тихо
Банка смерзшихся чернил.
Хлебный, сладкий привкус жмыха
Нас с сестренкою дразнил.

Вот и мама улыбнется:
Ей помощница нужна,
В ночь-полночь она вернется...
Что за долгая война:

УРОКИ

Моя броня, мои истоки,
Мое со временем родство -
Они, высокие уроки, -
Уроки детства моего.

В сторонку все - букварь и краски.
И пусть малы мы и просты -
Учились делать перевязки,
Неловко путали бинты.

И понимали мы едва ли,
Что это все - пока, пока...
Что не в игру совсем играли
До переменки, до звонка...

Но потянуло дымом горьким
С полей войны, с родных полей -
И хлынул в школу чад махорки,
Стук самых первых костылей.

Наш класс. Окно и крест бумажный.
Доска забытая в мелу.
И обожженный профиль страшный
На белой наволке в углу.

Боец молчит и дышит еле.
И потрясенно ты молчишь.
И видишь тапку у постели -
Одну-единственную лишь...

А те уроки на квартирах?
А бедный хлебный тот паек?
А карты в горестных пунктирах
И отступлений и боев?

А дом родной, промерзший, зимний?
Сарай без дров и без угля?
А чад угарный, запах дымный
(Что кизяки - одна земля!)?

Сестренка, помню, плачет слабо,
В снегу за щепками бредет.
И помню - пленный! Он у штаба
Окурки мерзлые метет.

И стала вдруг война недальней,
И, словно в крохотном бою,
Стою в палате госпитальной,
Стихи читаю. И пою.

А лица добрые отечны...
А голос слышится едва...
Но песня «Синенький платочек»
На веки вечные права!

БОЛЬШАК ПОСРЕДИНЕ РОССИИ


УТРО

На планете в полчетвертого
Тишина - как перед выстрелом.
Видно, как приклады светятся.
Слышно, как шаги хрустят.

Это смене караула
Лунная дорожка выстлана.
До тебя, сейчас по снегу -
Километров пятьдесят.

* * *

Ты спи легко,
Как могут только дети,
Чьи сны -
Как одуванчики в траве.
Ты не тревожься.
Пусть зеленый ветер
На цыпочках проходит по тропе.

Спи, милый мой.
И слышу я покуда
Твое дыханье - разве я умру?
Тебе я верю как добру и чуду!
И, может, меньше - чуду, чем - добру.

* * *

Так ведется, что от дома,
От родимого порога
Позовет мужская доля,
Офицерская тревога.

Не заплачь. Держись, как надо:
Эти проводы - святые!
Проводи его, как брата,
Говори слова простые.

На погоны снег ложится,
Снег ложится и не тает.
Чтоб обняться и проститься,
Целой жизни не хватает.

* * *

Большак посредине России.
Протяжные тени леска.
Я шла - и ногами босыми
Касалась того большака.

А дождь рокотал по канавам,
И мокрая никла трава.
И знаешь, как складно и славно
Ко мне приходили слова!

Машин, то омытых, то пыльных
Меня обдавало тепло,
И знаешь, как сильно, как сильно
Брезент походил на крыло!

Поселок в березовой чаще -
И тот улыбался легко,
Под каждым брезентом летящим
Твое ожидая лицо!

И дождик светился свеченьем
И падал, слепя, в лебеду.
И я придавала значенье
Траве, и земле, и листу.

Недавняя эта дорога
Неужто теперь далека?
Прощально, и нежно, и строго
Касаюсь того большака...

ГАЗИК

Что, газик военный, скитаешься?
Куда тебя вновь унесло?
Брезентовое пристанище,
Бензиновое тепло...

Опять твой натруженный почерк
Оттиснут на черной земле.
Березовый желтый листочек
Горит на оконном стекле.

Да ветер осенний полощется.
Да, сестры армейской страды,
Старательно кружатся рощицы.
Твои заслоняя следы.

* * *

Лучше всех мне казалась на свете,
Ослепительным счастьем слепя.
Служба в скромной армейской газете
Километрах в двухстах от тебя.

Все к тебе отношенье имело,
Все меня волновало подряд:
Штаб в сугробах, заснеженный, белый.
Плац, казармы, посты, медсанбат.

Чувство бабье, домашнее даже:
Как под крышей единой свело!
Я вносила в свои репортажи
Неуставное, в общем, тепло.

В типографской измазана краске.
Шла домой и грустила, любя.
И смотрела я «Лисы Аляски»,
Где герой походил на тебя.

В полосах типографских полночных
Жизнь твою прочитать я могу:
Два десятка домов шлакоблочных
Да четыре дороги в пургу.

Только небо глухое и кедры.
Блеск ракет ножевой, голубой.
И колючие, долгие ветры
Над твоей непростою судьбой.

Вот и все. И могу невозбранно
Вести я о тебе получать,
Десять строчек петитом туманным:
«В нашем округе»... «Эн-ская часть»...

* * *

Забавные эти куплеты!
Ну что бы поведать он мог,
Бесхитростный бог оперетты.
Наивный и ласковый бог?

И вроде совсем неуместен:
У времени ломит висок!
А все же с ракетами вместе
Живет простодушный вальсок!

В обозе двадцатого века,
Ничуть не смущаясь, поет.
Должно быть, в душе человека
Наивное что-то живет.

* * *

Дорожка птичьей строчкой
Бежит себе, легка.
О, мятный холодочек
Весеннего снежка...

Не верится, что где-то
У ближнего леска -
Тревожные ракеты,
Особые войска.

А счастью так и надо,
Чтоб были на виду
Лишь лес, да снег, да рядом
Подснежники во льду.

Подснежник, чуть примятый
Закраинами льда,
Слепящий, диковатый,
И в чашечке - вода.

Среди травы подталой
Он заповедь хранит:
Земля - она стояла!
Земля - она стоит!

* * *

Исполнены высшего лада
Тяжелая слитность колонн,
Весомость военных парадов
И слава гвардейских знамен.

Радары, экраны, антенны.
Ракеты различных систем.
Ликуют мальчишки блаженно,
А женщины тихи совсем.

Им должно душой не поникнуть -
И службу мужскую понять.
Ко многому должно привыкнуть.
И многое должно принять.

АМУНДСЕН

Полюс... Темень и глыбы скользкие.
Смирно падает странный снег.
И нисходит такое спокойствие,
За которым - и жизни нет!

Нарты - сломаны.
Дни - измерены.
На полозьях истерся мех.
Смотрят лайки мои растерянно,
Тихо нюхают смирный снег...

Беспощадный,
Святой,
Победный,
Сокрушительно неземной -
Вот он, Полюс!
Мой друг заветный!
Вот он, враг,
Что не познан мной!

Тяжкий след...
От полозьев - полосы,
А обратного нет следа.
Я - у Полюса,
Я - у Полюса,
Я - у Полюса навсегда.

Всеми жилами, всеми нервами
В свой бессменный уйдя маршрут,
Мы затем рождены,
Чтоб веровать
В высший долг
Или высший суд.

В гололедицы неминучие.
Выжигавшие все окрест,
Мы молились
Стрельцу за тучами!
Мы молились
На Южный Крест!..

Если, падая,
Если, мучась, ты
Сделал шаг - хоть в последний раз,
Выше смерти ты,
Выше участи:
Безнадежности нет для нас!

Богу чести всей жизнью молимся!
В небеса разряжаю кольт.
Я - у Полюса!
Я - у Полюса!
Бьет в висок сорок тысяч вольт.

Далеко летят перелетные
Сны, обветренны и грубы.
С кровью дышат большие легкие
Теплой птицы - моей судьбы.

А дыхание - как хрипение...
А по крыльям снега секут...
Но большое, как жизнь, терпение -
Нетерпением нарекут.

СТАРИННЫЕ МАРШИ

Проходит сквозь лета и зимы
Старинное слово,
Живет
Печалью и крепом Цусимы
И прелью Мазурских болот.

И попросту плачется даже
Кому-то уже из внучат,
Покуда старинные марши,
Старинные марши звучат.

Не бодрая чья-то халтура,
Не чей-то парадный рапорт -
А черной волной Порт-Артура
Ударило в тонущий борт.

Не будет фаты подвенечной -
Мукденский взорвется фугас.
История это, конечно,
Но бытность в походах - при нас.

Сквозь грохот учений, на марше,
Где дышит над ухом война,
Звучите, старинные марши, -
Музыка на все времена!

То гордость, то стон исполинский,
То тема высокой судьбы...
И стелется дым бородинский
Сквозь медные вздохи трубы.

* * *

Не забудут о потере
Ни в полку, ни в этой роте.
Не поверить, не поверить
В то, что нет тебя, Володя...

Ледяной песок сочится:
Небо глухо оборвалось.
В Академии учиться
Год, не больше, оставалось...

Отошли тревоги в части,
И дежурства, и доклады.
Безотрывно, безучастно
Смерть всегда ходила рядом.

Будет плотник гарнизонный
Просто, страшно что-то мерить...
Гроб торжественный, казенный.
Не поверить, не поверить...

С непосильным напряженьем
В час прощальный, наигорший,
Смотрит, смотрит сын твой Женя,
Очень тихий и подросший.

И бескровно, и без крика
Твой отец поник сутуло.
Прибыл нынче, горемыка,
В часть твою из Барнаула.

Ты готов в свое отплытье.
Беспощадно рассветает.
В офицерском общежитье
Стынет комната пустая.

На границе хрупкой этой
Между миром и войною -
Духа скорбная победа
(А земле твоей - земное...).

До берез еще, до взгорья
Всем идти, тебе - далече...
И поднимут это горе
Шесть товарищей на плечи.

* * *

Что куришь и смотришь в окно?
Мы жизни еще и не видели.
И вот как случилось оно:
Мы вышли с тобой в «долгожители».

Тебя ни о чем не спрошу -
Мы выпьем за это прощание...
Тебе я что хочешь прощу
За это родное молчание.

В лицо твое - до немоты
Гляжу.
И в мучительной жалости
Вдруг вижу родные следы
Простой и тяжелой усталости.

* * *

Совсем смирны, земля, твои приметы:
Вот избы.
Вот дорога.
Вот ботва.
Заботливые, добрые предметы
Так вовремя - как добрые слова.

Молчат леса и не шепнут словечка -
А что-то знают.
И верней людей.
И вербу тихо обмывает речка -
К чему, к чему - а, верю, не к беде...

* * *

Тот первый вздох ребенка моего...
Курносого... Испуганного светом...
И странное при этом торжество,
И странный страх перед судьбой при этом:

Перед порогом страшно жизнь тиха:
К беде иль нет нам предстоит проснуться?
Еще травы, еще земли коснуться
Ладонью простодушною стиха...

* * *

Неспешно аисты летят
Над тальником,
Над перевозом.
И так медлительно глядят
На свет тяжелые стрекозы.

И светят яблоки в листве,
И веселы и краснобоки,
И прячут желуди в траве
Свои коричневые щеки.

Костерик маленький возник -
Ты рада псу, огню, оврагу.
Малюешь, высунув язык,
Такую рыжую собаку!

Твой дом - он сказочный почти,
Мне - свет его счастливых окон,
Где тихо облако летит
И ходит тихо толстый окунь.

И чьи-то дудочки свистят,
Под лопухами оживая,
И пчелы пестрые летят,
В траве тебя не задевая.

* * *

Как улыбнулись девочке рожденной
Серьезные и занятые люди!
Как будто в комнату внесли внезапно
Веселый воздушные шары...

* * *

То синим, то кипенно-белым
Полна и спокойна река.
А дочка стояла, глядела
На реку и на облака.

И было спокойного цвета
На той среднерусской реке
Прохладное, тихое лето,
Где лодки на мокром песке.

Что станется с нею, кто знает,
Кто знает, что ей предстоит...
Я думала - пусть помечтает...
Я думала - пусть поглядит...

Пускай набирается неба,
Как будто хороших вестей:
Не будет беспечного хлеба
И праздных не будет путей!

А плакать я ей не позволю -
Да разве за всех поручусь!
За женскую сложную долю,
Бог даст, я одна расплачусь.

НА ЗАДОНСКОМ ШОССЕ

Очертания города тонут.
Клевера проступают в росе.
И столбы потихонечку стонут
Над летящим Задонским шоссе.

И шагают железные вышки,
И простор посвежевший томит.
И у брошенной автопокрышки
Жеребенок спокойный стоит.

Душный, клеверный жар травостоя...
Глушь оврагов, где листья шуршат.
Истлевает печальная хвоя,
И зеленые гильзы лежат.

То проросшего дзота останки,
То окоп - сквозь латунь лебеды.
«Посмотри,- здесь прошли наши танки!»
Очень пылко воскликнула ты.

Ты бы знала,
Что этим затронешь!..
Значит, доченька, ты подросла...
Значит, как защищали Воронеж,
Близко к сердцу и ты приняла.

Как мне дорог твой пыл октябрятский!
Снова чистою кровью намок,
Кровью праведной, кровью солдатской,
Он, истории первый урок.

Вырос конский щавель над снарядом.
В перегное - то каска, то диск...
С остановкой трамвайною рядом -
Обелиск, обелиск, обелиск...

И святей документа и книги
Низкий холмик с рыжеющим мхом,
С алой каплей лесной костяники,
С чабрецом на суглинке сухом.

И отныне в родстве и в соседстве
Над окопом, где ржавь и вода,
Горько-взрослая память о детстве -
И ребячья твоя доброта.

* * *

Заклеим рамы. Встретим холода.
Внесем в квартиру красный лист последний.
Не занимать терпения, когда
Два детских ботика
Бочком стоят в передней.


ИРИСЫ В ТРАВЕ


* * *

Начинаются поля
И леса. И долгожданны
Древнерусская земля,
Рощи, станции, поляны.

Славно, с поезда сойдя,
Потонуть в парном тумане,
Где, сверкая от дождя,
Ель стоит, как в целлофане.

Дышат мокрые грибы,
Отряхаясь от иголок,
И, считай,- дары судьбы:
Бор, дорога на проселок.

И блеснет в окне огонь,
И откроется округа -
Там, где ходит белый конь
И петляет речка Луга.

И спокойным и простым
Вознесется в горькой силе
Святогорский монастырь -
Стены белые России.

ПОЛЯНЕ

Машину оставим.
Пойдем по дорожке.
Себя позабудем, себя не узнаем.
Вот эта деревня. И тонкая роща.
Белейшая, странная,
Чисто-сквозная.

Когда это было?
В заоблачном детстве?
Такое глубокое, странное зренье,
Когда - оглянуться.
Когда - оглядеться -
И всюду -
Даренье, даренье, даренье...

Поляны в снегу. И чернеют узоры
На ветхих воротах у крайнего дома.
И острый крыжовник в углу у забора.
Да в темной канаве сырая солома.

Старинная церковь, где светят несмело
Наивные, крупные, синие звезды,
Хотя штукатурка давно облетела,
И тихо, забыто, темно и морозно.

Да обод колесный белеет у двери.
Да ветер несет и несет над полями
Прекрасного облака белые перья.
Деревня Поляне...
Деревня Поляне...

ДЕРЕВНЯ СЛЕЗЫ

Все как встарь - по реке, на пароме.
Все как встарь - бочаги, невода.
И в заброшенном, ржавом шеломе
Дождевая чернеет вода.

И давно уж кресты и березы
Прижились на высоком холме.
И деревня по имени Слезы
Неотступно и странно - во мне.

Не сумею. И, видно, не смею
Все, что чувствую, молвить красно.
Но считать эту землю своею,
Видно, до смерти мне суждено.

Чье-то гнездышко нежно белеет
В двух шагах от осоки густой.
Тридцать верст до Ливонии. Сеет
Мелкий дождь над болотной водой.

Может, в землю при первой пороше
Лег, не помня уже ничего,
Кто-то странно и смутно похожий
На отца. На отца моего.

И горда я корнями своими
В той земле, в дорогой стороне:
Чернобровое, древнее имя
Для чего-то да выбрали мне.

САВКИНО

Елизавете Константиновне Стюарт

Два теленка бродят. Рады травке ли,
Радует ли чистая вода...
Улица... Сирень... Деревня Савкино,
Та, что вспоминается всегда.

Огороды и домишки скромные,
Узкая зеленая река,
И в росе намокшие, огромные
Ирисы в траве у родника.

А сирень слепит и светит матово,
Что-то в ней изысканное есть.
Барышни Борисова-Мусатова
Нежно-нежно шелестели здесь.

А когда проступят рощи тихие
Молча сквозь туманные утра,
Понимаешь, как земля неслыханна,
Понимаешь, как земля добра!

Прямо под трубою водосточного,
С комьями налипшими земли,
Яблоки, щекастые и сочные,
Градинами красными легли.

Кто-то перья, белые и рыжие,
Ночью оставляет на песке,
И скользит, скользит вода неслышная.
Уток не пугая в ивняке.

У заборов светятся поленницы,
К Сороти дорога вдоль берез...
Русское прекрасное мгновение,
Вечное до боли и до слез!

ДЕКАБРЬ

Прохладно плещет голубой гобой.
И на снегу черны прожилки сада.
В каких веках сегодня мы с тобой.
Когда молчим и говорить не надо?

В каких веках? И чью мы жжем свечу?
Чей белый снег с утра слепит карету?
Чей конь летит к замерзшему ручью?
О чем скрипят старинные паркеты?

И вздох - о ком? Ему - не все ль равно?
Но мы своим дыханьем отогреем
Огонь в камине, светлое вино,
Сугробы, парк, амбар, оранжерею.

А там сейчас - оплывшая свеча.
И пуст камин. И в нем чернеет сажа.
И так искусно, так несгоряча
Легли на бархат два ствола Лепажа.

К кому идем в прощальной простоте
По тяжким, древним лестницам остылым?
А там сейчас, на строгой высоте
Так ветрено, так чисто и пустынно.

Глубокий снег отбелен тишиной.
Темна, узка холодная решетка.
Синичий след. И ветки след резной.
И вздох как век, то долгий, то короткий.

Зачем неслышно занялся камин
В том доме, где два века нет кого-то?..
А все - декабрь. И долгий скрип осин.
И тонкий звук старинного гавота...

ПЕТРОВСКОЕ

Рябит залив. А за моей спиной
Остры, влажны готические ели.
И под тяжелой, хмурою стеной
Еловые иголки почернели.

Уходит в воду тень ставных сетей.
А в них - трава. И дышится счастливо
В краю протяжных, обложных дождей,
У ледяного, сизого залива.

А на опушке - гарь и след костра.
И с нежными маслятами дорожка.
Да мокрая и ржавая кора.
Да дикая, ничейная картошка.

А за деревней - жесткий, блеклый лен.
На валунах налип суглинок рыжий.
И небосвод осенний отбелен.
И тускло светят выцветшие крыши.

Пусть только это будет впереди:
Замшелый лес. И блеклый лен. И озимь.
Стеклянные, прозрачные дожди
И северная медленная осень.

МИХАЙЛОВСКОЕ

Теплы и душица, и мята,
И облако над головой.
И медленно мальчик крылатый
Идет по траве луговой.

Еще - не по градам и весям,
Еще - не сквозь тысячу лет.
А крылья нисколько не весят -
Они невесомы, как свет.

И пуля еще не в полете,
И смерть еще в долгом пути...
И он еще так беззаботен,
Что в ад не замедлит сойти.

И там, где черно и сурово,
Увидит пронзительный взгляд
Предсмертный оскал Пугачева
И Моцарту поданный яд.

Для виселиц темные ямы.
Строка ледяная - <казнить>.
И время прощаться с друзьями.
И время друзей хоронить.

...Еще не окликнут Хароном,
Он может пройти вдоль полян,
Где медленным белым паромом
По Сороти ходит туман.

Но неотвратима награда
Поэту, тот жесткий обряд,
Когда возвращенье из ада -
Страшнее сошествия в ад.

АЛЛЕЯ КЕРН

За прудами, меж елей, туманно.
За рекой потемнело село.
А на этой аллее так странно,
А на этой аллее - светло.

Древних лип полуночные скрипы.
Светляки... Да глухая роса...
Даже ночью сквозь черные липы
Небо светится, светится сад.

И совсем невозможно поверить:
Там, где реденький дождик с небес,
Отсмеявшись, оплакав потери,
Спит виновница этих чудес.

Спит в тверской недалекой землице,
В чистой тверди, у Прудни-села.
На могиле ее светлолице
Луговая трава проросла.

Веет лебедь над Соротью дикий,
Где жасмин, и осока, и терн.
И на мраморе светлом гвоздики
На аллее, где чудится Керн.

Так темны, так влажны от тумана...
Ночь... Июнь... Немота... Тишина...
И бессмертно-беспечная Анна
На бессмертной аллее видна.

АЛЕКСЕЙ ВУЛЬФ

Берез трепещущие души,
И в ряске пруд, и сумрак синий...
Прекрасно слушать,
Больно слушать
Простое слово клавесина.

Во всем уезде, всей округе
Шелка натянуты на пяльцы.
И поздно засыпают слуги,
И печи топят в темном зальце.

Остывший, блеклый жар камина,
Блеск дождевой прозрачной пыли,
И запах луга и жасмина,
Лампад, и меда, и ванили.

В желтофиолях изобильных
Балкон, и портик, и куртина.
В глухих Малинниках фамильных
Пунцова дикая малина.

Все это было, было, было...
О, век иной,
Иная слава...
Музей, изящная могила
Стихов и крепостного права.

Но у воздушного портрета
Мы замираем напряженно:
Приятель ссыльного поэта -
Сей друг словесности и жженки.

И вольно, дерзостно, наверно,
Ему вначале было Слово:
Ему судьба - услышать первым
Строку «Бориса Годунова»!

О, рядом с той судьбой мятежно
Какие молнии играли!
И тени виселиц - на нежной,
Старинной, тонкой пасторали.

А после - скорбная насмешка
Поэта, друга и провидца:
Из вольнодумца, чуть помешкав.
В крепостника переродиться.

Пеньку готовить на продажу.
Считать холсты в тени сарая.
Следить, как складно девки пляшут
Селины, Хлои и Аглаи...

Раба, наряжена Дианой,
Спешит с настойкою клубничной.
Не вдруг с тоскою окаянной
Поймешь свой жребий ироничный.

И холод смерти постепенной
Проймет в юдоли деревенской.
Где вольность, Юрьев незабвенный?
В тебе погиб... Владимир Ленский!

А ведь вначале было Слово!
Но обойтись бесславно малым -
И при бессмертии другого
Остаться умным приживалом...

УГЛИЧ

Поэзия, как ангел-утешитель,
Спасла меня:
А. Пушкин

Не плыть, и не плыть, и не плыть
По высокой реке...
Мой Дмитрий-царевич
Лежит на кровавом песке.

Он так удивился -
Он та-ак у-ди-вии-ился -
И спит.
А колокол воет,
А колокол стонет-хрипит.

Царевич! Царевич! Царевич!
Тебя так звала я!
Ждала!
Тебе улыбаясь,
Которую ночь не спала!
Веселые гусли
Просила в мой терем
Внести.
Веселые губы
Мои
Не устали цвести.

Я ста мастерам
Из заморских, мудреных земель
Диковинным дивом
Велела обить колыбель!

Я ста мастерицам
Дала золотое шитье
Оденьте царевича.
Солнышко, Чадо мое!

У ста мастериц
Отчего покраснели глаза?
Зачем мастера
Молчаливо несут образа?

Зачем это колокол,
Колокол,
Колокол бьет?
Зачем это
Углич
В кровавом тумане встает?..

Но скучно злодеям,
Как видно,
Житье без злодейств!
Не надо, не надо,
Не надо Нарядных одежд!

Нет Углича-града,
Как не было словно
Совсем...
А маленьким мальчиком
Меньше на свете
Зачем?!

* * *

Кочкарник, весь изжелта-рыжий.
На взгорье в березах погост.
Поветь под соломенной крышей.
Разбитый трехтонками мост.

И жадное око заметит
Коричневый срез торфяной.
Болото оконцами светит
И клюквой блестит топяной.

Тумана белесые ткани
Уже уползли за плетни.
Амбары из дикого камня
В крапиве, в осоте, в тени.

Крыльцо, перевитое хмелем.
Пастух в телогрейке, с кнутом.
И школьница с белым портфелем.
(И в польских сапожках притом).

И этот ребенок глазастый
За красной геранью в окне...
... Отечество милое, здравствуй!
Ты снова откроешься мне.

Как дышится просто, свободно!
Все схлынуло, что тяготит.
И над сушеницей болотной
Кулик черноклювый летит.

И в смертном моем медальоне
Не имя бы значилось, нет, -
А радостный дождь на ладони
И чистый березовый свет.

Для высшего для опознанья,
Когда не до шуток уже,
Земле моей доброй признанье
Храню в благодарной душе.

КОЛОМЕНСКОЕ

Над Коломенским ветры слышны
Да полоска заката багрова.
И дубовые листья темны
Возле темного дома Петрова.

Хорошо на снега поглядеть
И побыть одному человеку.
И на черной скамейке сидеть,
И студеную чувствовать реку.

Чтоб в душе совместить не пестро
Изразцы поднебесного цвета -
И поспешные гулы метро
В двух кварталах от древности этой.

Мы не часто бываем в полях,
Где будылья, торчащие чахло,
И над стылой рекою впотьмах
Мы себя понимаем не часто.

Так бела над рекой старина -
Камня белого светлое слово -
И вельми красотою чудна
Со времен Калиты и Донского.

Серебристая эта зима...
Эти башни над склоном отвесным...
Словно их прорастила земля
Новым детям, как птицам небесным.

Пусть летают - еще прилетят.
Что им встретилось? Черные маки?
Ну а тут - снегири, снегопад
И былинки бурьяна в овраге.

Прилетят из грядущих времен,
Из пустыни, где солнце лилово, -
Белый камень, часов перезвон,
И полоска заката багрова...

* * *

Дикий селезень хлюпает, плещет
На Кучане за ржавым кустом.
Постигаю прекрасные вещи:
Небо серое, озеро - дом.

Скромным-скромная эта картина.
Дикий селезень место нашел,
Где плавучие листья, да тина,
Да осоки резной частокол.

Круг на озере дрогнул, расплылся
Можно думать, мутит водяной.
У меня только дом не сложился,
Даже хоть ледяной, лубяной.

Как же дальше мне жить? Я не знаю.
Меж осоки, кувшинок, куги
Замечаю и нежно считаю
Гнезд утиных в воде поплавки.

Как же дальше-то?
Я и не знаю.
Острых крыльев проносится свист.
Дикий селезень! Птица смешная:
По модели своей - оптимист.

Стоицизма, а равно и долга
Он не знает. Он просто живет.
Дикий селезень держится долго,
А Кучане замерзнет вот-вот.

* * *

Все уместно в российском пейзаже,
Что так скромно и просто на вид:
И кувшинок точеные чаши.
И долбленка у черных ракит.

Звездно. Холодно. Синь. Будет вёдро.
Тихий плеск. И встревоженный свист.
И спускается в чистые ведра
Чуть привядший березовый лист.

* * *

И вот совершаются сроки,
Знакомый мне видится кров.
И медленно ходят сороки
Меж рыжих, шершавых дубов.

Видна путевая сторожка.
И мост над сухим плавником.
И станция тает Отрожка,
Стеклянным прикрыта дымком.

Бурьян над прогалиной узкой,
Ивняк сероватый стеной.
И этот простор среднерусский,
Продутый, размытый, степной.

И милая воля, и роздых -
Следить за прозрачною мглой
И видеть, как зыблется воздух
Над черной и талой землей.

Здесь выжила даже телега,
Здесь остья сухие овса.
И от чернозема, от снега
Счастливые режет глаза.

* * *

Рябина у дорог, рябина у оград.
Над Сбротью - дожди, да вороны, да тучи.
А этот тихий дым? А белый звездопад?
А ежевичный куст, и мокрый, и колючий?

Осенний желтый клен
И тени на лице...
Покой, такой покой!
Сквозящий лист лещины.
Тургеневский дневник на вымытом крыльце.
Смолистый, сладкий дух нащипанной лучины.

Грибная тишина над елкой, под сосной...
И с нами ясный свет простых и вечных истин.
О, горе и беда, пройдите стороной,
Покуда мир еще и добр и бескорыстен!

* * *

Парной туман. Блаженствуют грибы.
Орешник крепко держит паутину.
И кто-то молча вышел из избы.
Открыл ворота. Выпустил скотину.

Такой туман, что словно дождь в лесу!
И мох сырой, и березняк, и клены.
Каких груздей я нынче принесу
В большой корзине, ивовой, зеленой!

Пестреет стадо. Мальчик спит в стогу.
Лесник неспешно лошадь запрягает.
Какой покой! И я еще смогу
Любить земное так, как подобает.

И славно так. На всем лежит печать
Реки, земли. И медом тянет с луга.
И провода над крышею в ночах.
И печь во тьме. И хлеб. И связки лука.

* * *

Вот звякнул о ведра крючок коромысла
Какая сейчас ледяная роса!
Светает.
Туманы над ивой повисли.
Березы отволгли.

Четыре часа.
Озера дымятся. Молчанье.
И - птицы.
Стук дальней, тяжелой калитки возник,
А в черном колодце с чистейшей водицей
Сквозь гладкие камни курлычет родник.

Белеет рассада на мокрой скамейке.
Серебряный листик, пушистый, смешной
Давай, наливай самодельную лейку -
Консервную банку. И следуй за мной.

Лопата -в порядке.
Рассада - в порядке.
Росточки толпятся, глаза веселя.
И - плечи в загаре.
И - свежие грядки.
И острое, лучшее чувство:
Земля!

НАДЯ

Маки бронзовые... Лето
Отцветает... Тишь, покой...
У сарая - козлы в метах,
Женской срублены рукой.

За оградой - плоскодонки,
И суха на них смола.
И над ухом тонкий-тонкий
Ржавый голос комара.

В теплой заводи, по кочкам -
Крякв непуганый табун.
И у берега немолчным
Говорком бубнит кипун.

А в дому слепят подзоры,
Занавесок чистых плеск.
За окном видны озера,
И поля видны, и лес.

И на те поля льняные,
На льняные небеса
Смотрят Надины лесные,
Очень тихие глаза.

Вещи, чистые на совесть,
Деревенский низкий кров -
Трудной женской жизни повесть,
Но без жалоб и без слов.

Золоченые багеты.
Половик. Уют простой.
Книги мудрые.
Портреты: Ганди, Нестеров, Толстой.

А в подполье, там - палаты, Д
ух капустный, земляной,
Можжевельник суховатый
Да еще песок речной.

Все - от старого багета
До поникшего плетня -
Неприкрашенное это
Больно трогает меня.

В эти грубые заботы
Я, не брезгуя, вхожу.
Я дрова ношу к заплоту,
Щепки мелкие сушу.

У сарая, где лукошко,
Ведра, грабли, разный хлам,
Почернелое бревешко
С Надей пилим пополам.

И, укрыто лебедою,
На ветру сквозит белье.
Затаилось непростое,
Небезбедное житье.

Лишь дымок сырой от глины -
Подсыхает печь в тепле.
Да рыжеют георгины
В крепкой кринке на столе.

* * *

Звездопада туманная нить
И воды чернота и дремота -
И не смею я с жизнью сводить
Свои бедные, горькие счеты.

Все родное, что есть на веку, -
Где калина пылает багрово.
И такая роса на лугу
В ломких дудочках болиголова!

И такое свеченье зари
Над рекой, над полетом парома...
А еще - Русаки, Зимари,
Свет и сумерки отчего дома.

И такое волненье и дрожь,
И от ветра горящие веки,
Точно глянешь на все и замрешь,
Или в этом пребудешь навеки...



СОДЕРЖАНИЕ

ЗЕМЛЯНИЧНАЯ ПОЛЯНА

Земляничная поляна 7
Запах теплого хлеба... 8
Груды зелени, говор казачий... 9
Азов 11
Принимаю день и вечер... 14
Какие я помню минуты!... 15
Воспоминание 16
Далекое 18
Уроки 19

БОЛЬШАК ПОСРЕДИНЕ РОССИИ

Утро 23
Ты спи легко... 24
Так ведется, что от дома... 25
Большак посредине России... 26
Газик 27
Лучше всех мне казалось на свете... 28
Забавные эти куплеты!... 30
Дорожка птичьей строчкой... 31
Исполнены высшего лада... 32
Амундсен 33
Старинные марши 35
Не забудут о потере.... 36
Что куришь и смотришь в окно?... 38
Совсем смирны, земля, твои приметы... 39
Тот первый вздох ребенка моего... 40
Неспешно аисты летят... 41
Как улыбнулись девочке рожденной... 42
То синим, то кипенно-белым... 43
На Задонском шоссе 44
Заклеим рамы. Встретим холода... 46

ИРИСЫ В ТРАВЕ

Начинаются поля... 49
Поляне 50
Деревня Слезы 51
Савкино 52
Декабрь 54
Петровское 56
Михайловское 57
Аллея Керн 59
Алексей Вульф 60
Углич 62
Кочкарник, весь изжелта-рыжий... 64
Коломенское 66
Дикий селезень хлюпает, плещет... 68
Все уместно в российском пейзаже... 70
И вот совершаются сроки... 71
Рябина у дорог, рябина у оград... 72
Парной туман. Блаженствуют грибы... 73
Вот звякнул о ведра крючок коромысла... 74
Надя 75
Звездопада туманная нить... 77


* * *

Выходные данные книги:
Ксения Борисовна Милютина
ИРИСЫ В ТРАВЕ
Стихи
Редактор Г.Ф. КАРПУНИН
Художник Г.С. ЯКУБОВСКАЯ
Художественный редактор А.Н. ТОБУХ
Технический редактор В.А. ЛОБКОВА
Корректор О.М. КУХНО
Сдано в набор 17 августа 1973 г. Подписано к печати 10 октября 1973 г.
Формат 70Х90/32; бумага тип. № 1. 2,92 печ. л., 2,09 изд. л.
МН 01987. Тираж 5000. Заказ № 86. Цена 23 коп.
Западно-Сибирское книжное издательство, Новосибирск, Красный проспект, 32. Полиграфкомбинат, Новосибирск, Красный проспект, 22.

Другие работы